WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 44 | 45 || 47 | 48 |   ...   | 54 |

Но, помню, что, возвращаясь из кафе поздним вечером домой, я вспомнил о словах Мишеля Серра о том, что «у начала нашей жизни – великая смерть", что "у начала средиземноморской, эллинской культуры – земля, которая одновременно зовется Египтом и могилой, Шеолом, хаосом или истоком...» И тогда, может быть, стремление к «бессмертию» при всей своей теперь почти «осуществимой буквальности» есть не что иное, как стремление осознать то, что «бессмертие» как бы обязанное изымать из тьмы смерти, на самом деле предстает стремлением именно к сокрытию, погружению во тьму, тень, тогда как смерть – напротив вырывает нас из нее на свет, а «вырвать из тьмы, – здесь прибегает Мишель Серр к известной метафоре, – нередко означает разрушить».

О ЛИШНЕМ Говорить о поэзии сегодня не особо принято (сегодня онa – нечто необязательное, лишнее, ставшее уделом либо стиховедов, пытающихся извлечь из квадратуры призрачных исчислений некий онтологический корень, либо сентиментальных невежд, не поступивших в свое время в милицейское училище).

Впрочем со всей достоверностью трудно сказать, насколько это было популярно во времена, сместившие в свой черед «поэтические разговоры» в разряд явлений отчасти не опознаваемых. Пройдя через череду процедур упрощения эстетикой и пневматологией, поэзия оказалась там, где «все понятно», либо, напротив, не заслуживает никакого понимания – в лучшем случае, а в худшем – идеологическим пространством, представляющим ее инструментальной практикой языка.

Невзирая на попытки деколонизации и исключения поэзии из сферы Большой Литературы и последующего введения в условные пределы письма, ей постепенно было отказано в наивном спрашивании о собственной природе, равно как и о пределах ее сцены, т.е., ее «предания» – книги: иными словами, об одной из тотальных форм, предлагающих существование миру вне какой бы то ни было «картины».

* * * Синестезия – есть беспамятство любого определения.

* * * За границами метафоры пролегает следующая метафора, точно так же как за словом иное слово, а за воспоминанием открывает себя лишь машина, производящая воспоминания, т.е. структура знака, состоящего из следа, умещающегося в след.

Гром не является ни существом молнии ни ее означающим.

Называя время прекрасным, устрашающим или кислым мы только подтверждаем свою беспомощность перед скоростью распри невидимых материй.

Привилегия фиксированного пунктума сейчас в эпоху репрезентации, или идентичности слова и вещи определяла О ЛИШНЕМ проявление сущности (окончательной неделимости) как присутствие в этом «сейчас», что никоим образом не должно было быть временем, но «вневременным его ядром», тогда как время представало в этой классической метафизической перспективе, как не-сейчас, как не-бытие, как не-истина.

Зрение также лингвистическая процедура, процесс описания, различения.

Каждое путешествие – послание в прошлое.

В одном из многих случаев обыкновенную, написанную/изданную книгу можно рассматривать как попытку реабилитации (возможно, оправдания) предшествующей книги, если не смотреть на нее как на товар, вовлеченный в отношения, очевидно отстоящие интересов ее писавшего и читающего.

«Свистонов лежал в постели и читал, т.е. писал, так как для него это было одно и то же. Он отмечал красным карандашом абзац, черным – в переделанном виде заносил в свою рукопись, он не заботился о смысле целого и связности всего.» (К.Вагинов).

Можно выразить лишь сожаление, что до сих поры не издано ни одной книги Свистонова.

* * * Если допустить общеизвестное – что культура, в которой мы воспитаны (принявшая в свое тело, формирующая язык, зрение, представления как окружающего, так и самое себя, т.е.

«реальности»), функционирует как метафизическая машина совершенства, неуязвимой полноты, телеологичности, будет логичным полагать, что внутреннее пространство драмы, действующими лицами которой мы становимся в момент зарождения собственной истории, может быть описано как пространство несовпадения, производимое машиной самодовлеющей полноты, телоса... и присущей нам недостаточности, которая определена заведомой конечностью существования, или же, того проще: желания.

Из чего следует, что именно «я» – есть брешь, зазор, с очевидной легкостью принимающий различные имена. Сравним это «я» с очертаниями дыры – с очертаниями отсутствия. В том числе и настоящего, склонного к экспансии своего значения.

* * * О ЛИШНЕМ Праздность гораздо труднее труда. Она требует усилий, длительностей иной природы и большего воображения.

Технология праздности – паратаксис. Скорость безинерционных сочетаний исчерпывает возможности в головокружительной неподвижности. Однако соблазн чаще всего неодолим.

«Я», не обладающее возможностями неукоснительного следования стратегии праздности, не разрывающее циркуляцию собственного языка (меловой круг Хомы Брута), а следовательно истории и памяти, обречено на поражение. Каждая вещь – это осадок ее описания.

Возможно Русская национальная идея содержится в идее Рая (некоего общественного «тела без органов», соборности), и аскеза труда, преодоления собственной природы (читай Александра Эткинда), предлагаемая таковой идеей, устраняет праздность также, как и протестантство, ежедневно находящееся с Адом лицом к лицу.

В этом направлении, подсказывает опыт, сделано, казалось бы, неимоверно много, но, скорее всего, «не так», как следовало.

Ошибка всегда сознательна.



Подчас ошибка является результатом сложнейших, многоуровневых операций и расчетов (на данный момент Фрейду отказано).

Поэзия безошибочна в любой проекции своего спрашивания о себе, поскольку является бессознательным общества (до-органическим образованием): четырехмерным пейзажем безукоризненного действия, «где все сходится в точности, даже если чьи-то записи не сходятся».

Она – полнейшее отсутствие (прежде всего репрезентации).

Между тем, желание отсутствия сопровождается необоримым страхом преступить черту от него отделяющую. Потому такое преступление, в действительности ничего не преступающее (удержанное в последнее мгновение равновесие, боязнь необратимости), пребывающее вне прошлого и будущего и прибывающее в совершенное время настоящего (которое «испаряется в собственном сиянии»), т.е. в претерпевание недостаточности возвращения к собственному началу, нельзя назвать странствием. Это не хорошо и не плохо.

Это так же как: «четыре», «зеленое» или «мечта о Рае».

* * * Меня интересует не «как», не «что», но «почему».

О ЛИШНЕМ * * * Впрочем, в странствие отправляются только праздные, празднующие остранение (и устранение) своего «я», для которых существо «другого», столь необходимое для самоидентификации, утрачивает насущность. Поэт остается плохо проявленной фотографией в альбоме своего времени. Изображение размывается в узорах проступающих солей и окислов. Иногда они представляют совершенно иные отношения. Но все это только гадание на кофейной гуще.

Впоследствии с легкостью утверждают, что он на кого-то «похож». О сходствах ниже.

Известный тезис автора: «я существую постольку, поскольку существует другой», замещается иным: «так как мое ‘я’ отстоит моей существенности, то и ‘другой’ в этом случае утрачивает насущность». Паневропейский диалогизм управляет любым повествованием, но не письмом поэзии. «Ты» и «я», «прошлое» и «будущее», «и» и т.д. могут быть исчерпаны в метафоре раковины, вращающей на одной оси внешнее и внутреннее, влагу и песок, присутствие и отсутствие, бывшей некогда в один и тот же миг инструментом зова и лабиринтом слуха. Определенности нет. «Не» обозначает пути, чьи траектории не подлежат ни единому замыслу или следу. Сон есть не что иное, как необходимое в данный момент сочетание фонем, предлагающее доверчивому уму тему сходств, сопряжение примеров, представление образцов, которым должно ее укреплять.

Казалось бы, простейшее сравнение одного с другим свидетельствует о целостности. И все же каждое, даже отстоящее другого слово, говорит о несоединимости, несочетаемости, разорванности. Реальность состоит из дыр. Как речь из различия.

Нескончаемых начал. Поэтому «поэзия – это уже всегда иное».

Однако «накопление» и последующее превращение (разве в обратное) недостаточности предполагает опять-таки нарастание «критической» ее массы и переход в нечто, наподобие остаточного «избытка», «трата» которого столь занимала Батая и о чем, рассматривая достаточно конкретные проблемы, писал Лукач:

«Меланхолия зрелости возникает из раздвоенного переживания того, что абсолютное, юношеское доверие к внутреннему голосу О ЛИШНЕМ призвания (продолжу: рискуя уподобить этот «голос призвания» обещанию «культурой целесообразности, смысла, единства») исчезает или идет на убыль, и что невозможно уже подслушать у внешнего мира. <...> Героев юности ведут по дорогам боги; блеск ли погибели, счастье ли удачи ожидает их в конце пути, а, может, то и другое вместе, – в любом случае никогда эти герои не бредут в одиночку, они всегда ведомы.» Меланхолия речи, как состояние предшествующее ее активности возникновению, «распределению по многим местам», расчленению, «жертвованию жертвой жертве» – различению. Является ли центром поля какое-либо одно зерно Стремление к стазису, который в соответствующей риторике может носить какое угодно из вполне привычных в обиходе названий – Единство, Полнота, Логос и так далее, в другой метафоре описано как стремление к смерти, к полнейшей самодостаточности и восполненности. Тогда как эротический порыв (разрыв) представляет постоянно разрушение устанавливающейся картины равновесия.

Возможно сокровенность этого разрыва, его нераскрываемость, представая тайной самого представления, является также подоплекой (не хочу говорить причиной) и нашего ежедневного труда – письма, или же каких-либо других банальных вещей, затей и проектов, включая книгоиздание. Из чего, собственно, ничего не следует.

Не громко и не тихо. Можно спеть песню или снять фильм. Если хочется. О том, как говорят. Только говорят или только молчат, шевеля беззвучными ртами (сновидение руки). Либо делают то и другое разом.

Как обычно, ничего лишнего.

А. Драгомощенко, ПЕРЕВЕРНУТЫЙ ЖЕСТ Даниэль ОРЛОВ Одной из черт, ознаменовавших вхождение культуры в поле тотальной рефлексии, стало то неприкрытое намерение, которое переводит совершенно любое явление культурного процесса в ранг объекта, организуемого тем или иным словесным описанием. Последнее включает в себя определённые принципы интерпретации, когда одно в культуре воспринимается как значимое и заслуживающее пристального рассмотрения, а другое, напротив, вытесняется на периферию и едва ли замечается. При этом всякая интерпретация здесь носит характер откровенного насилия настоящего над прошлым, или, если выразиться более мягко и нейтрально, характер такого подчинения одного другому, при котором связность, якобы обнаруживаемая в гуще прошедшего, в некой объективной логике истории, на поверку оказывается идеей, захватившей настоящее. Иначе говоря, культурная рефлексия, особенно в форме «культурологии», зачастую выступает чисто идеологическим проектом, который актуальность высылает навстречу прошлому, старясь в нём явить ту идею (= путь к той идее), что держит в напряжении её историческое ожидание.





На фоне мысли о том, что ядром культурной рефлексии чаще всего оказывается именно та или иная идея, очень интересным выглядит пример, где событие интерпретации открывается через поступок. В этом контексте поступок следовало бы именовать культурным жестом, выражением какого-либо типа культурного поведения, которое обладает не самостоятельным значением, но оказывается цитатой (как нам предстоит убедиться, перевёрнутой) некоего первичного действия. Опишем один из поступков, что находится на грани культурной рефлексии, выступает цитатой и истолкованием классического образца.

К периоду обучения Ф. Ницше в школе Пфорта относится следующий сюжет (приводящийся в известной биографии Д. Галеви):

на одном из уроков истории одноклассники юного Фридриха никак не могли поверить, что римский герой Муций Сцевола положил руку в огонь. Для них благородная жертвенность суровой старины казалась невероятной, выдуманной. Жест Муция не находил никакого отклика в привычном им культурном поведении. Однако Фридрих, Даниэль ОРЛОВ будто бы в насмешку над всеми сомнениями, достал из печи раскалённый уголь, положил себе на ладонь и накрепко сжал в кулаке.

Говорят, что рана сохранилась на всю жизнь, более того, сам Ницше не позволял ей залечиться, вливая в неё расплавленный воск.

Вероятнее всего, данный сюжет — выдумка, анекдот. Но тем он интересней, тем скорее выражает определённую культурную ситуацию. Нарисуем её канву. Мы переносимся в начальный период римской истории. Тарквиний Гордый — последний из царей — изгнан.

Будучи по происхождению этруском, он идёт к своему народу. Этрусский царь Порсена, стремясь отомстить Риму, начинает войну.

Под первым натиском город не сдался, и царь установил длительную осаду. Для Рима наступили тяжкие времена, продовольствия не хватало, силы оборонявшихся стремительно шли на убыль, город оказался на краю гибели. И вот тогда знатный юноша Гай Муций прокрался в лагерь этрусков, чтобы убить их царя, и лишь по роковой случайности убил царского писца. На допросе Гаю Муцию угрожали пытками, развели костёр, но неожиданно он сам протянул руку в огонь со словами: «Знай же, сколь мало ценят плоть те, кто чает великой славы!». Порсена был столь устрашён бесстрашием юноши, что вскоре заключил с римлянами мир1.

Итак, перед нами два жеста, один из которых во всех смыслах первичен и самодостаточен, а другой выступает по отношению к нему цитатой, претворением, истолковательной интенцией, обращённой на саму культуру (на её единичный факт). Поступок Ницше легко толкуется в духе «героического аристократизма». Героический момент выражен собственно в повторении подвига римлянина. Тут ясно предчувствуется грядущее обращение философа к «фривольным» римским ценностям, воспринятым через суровый идеал стоицизма. Тут укоренён и кризис религиозности, который покажет себя в оппозиции «Рим или Иудея», — в вопросе, поставленном только для того, чтобы переориентировать ценности культуры на почве глубокой старины. Рим с его героическим благородным обликом принуждает Ницше к пересмотру истории — как довольно сомнительной и дурно понятой прямой — в сторону существенного принижения всего христианского времени, в сторону растворения его небывалой самобытности среди различных культурных парадигм.

Идея христианского историзма потерпела окончательное поражение в наше время, в его плодах, — это Ф. Ницше поймёт в дальнейшем.

См.: Тит Ливий. «История Рима от основания города», Т. 1, С.72 - ПЕРЕВЕРНУТЫЙ ЖЕСТ Необходимо, чтобы прямая истории отклонилась в сторону от пришествия Христа, чтобы история отреклась от невнятных уже никакому слуху цели и смысла, и обратилась на круг вечного возвращения, что станет и возвращением человека к самому себе. Каким встретит себя возвратившийся к себе человек Не повстречает ли он благородного героя Не станет ли его домом Рим, который давно и несправедливо он считает своим мраком и своей могилой Похоже, где-то так и есть на самом деле, и именно с подобным взглядом на историю можно сопоставить героическое прочтение ницшевского жеста.

Теперь обратимся к следующему: в рассказе содержится мотив, который выдаётся за рамки героического поступка. Это сохранение раны от ожога. Здесь выступает на первый план идеал аристократизма. Мы остаёмся вблизи темы героического, в чём нас и удостоверяет семантика древнегреческих слов: « » означает «отличие», «подвиг»; « » переводится как «лучший», «отличнейший», «храбрейший», «герой». Героический поступок сам по себе выражает высшее достоинство и безупречность героя, но ещё оказывается необходимым подтверждать его, существовать на пике самореализации, дабы каждое мгновение жизни свидетельствовало, что я являюсь тем, кем в высшем смысле должен быть. И кем однажды стал на вершине собственного героического жеста. Чтобы являться аристократом, нужно пребывать в пространстве реализации героического. Для Ницше это означало — не только взять раскалённый уголь, но и пронести его через всю жизнь, жить в своём поступке, как бы стоять на одинокой вершине.

Pages:     | 1 |   ...   | 44 | 45 || 47 | 48 |   ...   | 54 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.