WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 30 | 31 || 33 | 34 |   ...   | 54 |

«И пыль веков от хартий отряхнув...» Так поступает восприемник пушкинского Пимена, который перепишет «правдивые сказанья». Но что означает отнестись к документам многовековой давности по-настоящему культурно Отряхнуть пыль и перенести их в более надежное место Не лишнее ли это. Переписать их, как это делал прилежный монах Можно и так Но в любом случае – прочитать их в меру нынешнего разумения, пережить чужую мысль как свою собственную. И с нею – жить дальше, сохранив ее пленительную чужесть в собственном неповторимом сознании. Сохранить как мысль открытую, и потому – культурную.

История – не только в летописи или архивном листе, но прежде всего – разумении истории: в ее материальной плотности, интеллектуальной многозначности.

Проживание факта человеческой истории, человеческой культуры вариативно. Оно регулируется личностью того, кто разумеет, и временем, в котором живет разумеющий.

Единство и единственность культуры – сущностное ее свойство. Всечеловечески универсальное и личностно индивидуальное – равноценные полюсы культуры. Всеприимность культуры определяет ее единство, сохраняя единственность каждого культурного акта, каждого значимого жеста в пространстве культуры, раздвигает это пространство, расцвечивает и озвучивает его, делает его подлинно живым – и потому всегда новым. Именно это вечно новое и наследуется. Только новое имеет традицию.

Каждому культурно осмысленному событию – «охранную грамоту», но и бессрочный пропуск на все времена во все грады и веси! С одной стороны – архивная «пыль веков», с другой – отнюдь не легкомысленное:

КУЛЬТУРОЛОГИЯ — НАУКА ОБО ВСЕМ...

Не надо заводить архива, Над рукописями трястись.

Опечатанная, под пломбой и сургучом, да еще и с инвентарным номером, культурная ценность – никакая не ценность, для жизни в культуре бесславно пропавшая. Чтить тексты культуры – дело мало почтенное. А вот читать их – совсем другое дело.

Музейный экспонат в бронированной капсуле с предупреждением «Не дышать!» и книга, зачитанная до дыр... Два аннигилирующих образа отношения к данностям культуры. Но... не сбережешь – останешься совсем ни с чем. Просто зачитывать будет нечего. Одна сплошная черная дыра...

Не потому ли «Красная книга культуры» и поставлена под вопрос Парадоксальная взрывчатость этого названия выявляет суть бытия культуры, ее жизни с нами и нашей в ней и с нею. (Об этом чуть позже.) «Рукописи не горят!» Но столь же реален (если не более) зловещий императив Фамусова. Особенно сейчас, когда само выживание человечества дискутируется как проблема далеко не академическая.

Но вместе с тем: «Культуру нужно любить так, чтобы ее гибель не была страшна...» Не странно ли В скобках А.Блок разъясняет: «...т.е. она в числе всего достойного любви». Сохранить исчезнувшее в душе и с ним, исчезнувшим, жить. И тогда ничего не пропало Только любовь способна пережить смерть своего предмета. Но она же не должна дать (должна не дать) ему умереть.

Способна и должна... (В этой связи «восстановление» – не реставрация! – Храма Христа Спасителя не что иное, как миллионнодолларовый фальшак, санкционирующий грядущие варварства).

Практик культуры творит, а теоретик разумеет. Но и воспринимающий культуру, разумея, тоже творит ее вместе с историческим автором. И тогда такой вот «монодиалог» (творящего и разумеющего в одном лице, но как бы «из двух углов») становится особенно напряженным, демонстрируя еще одно самоопределение культуры: она – «культ разумения».

Прошлое культуры, как и ее возможное будущее, живет в полнокровии настоящего, данного нам в острейших гносеологических, социальных, нравственных противоречиях, представленВадим РАБИНОВИЧ ных, однако, в гармонизированных, эстетически слаженных артефактах. Но за едва наведенной гармонией – «хаос шевелится»:

в многообразии форм, манер, жестов, поступей, поступков, взглядов, стилей – жизней. В этом (в числе иного) смысл культурного творчества. Сохранить чужую индивидуальность означает, в конечном счете, защитить человеческое достоинство, сильное в своей одинокой, незащищенной удивительности. «Застенчивость чувства» (Лидия Гинзбург) в сегодняшней неприкаянной неуютности. Но уют – не лучшая форма культурного существования. «Разумение» как мысль взрывает умиротворяющую гармонию. Но «разумение» – не только мысль. Оно еще и красота, которая всегда нова, как только что высвобожденная из бесформенной стихии. In status nascendi. Не отвердевшая... К истокам, к началам – Началу. То есть к самой культуре Именно этому мигу Восьмого дня творения, началу начинаний, собственно, и следует радоваться – чудом воспрянувшему к новой жизни слову: таинственному и утверждающему, сердечному и героическому, печальному и веселому. Удивительно и восхищенно радоваться. Как в первый раз, как в последний раз...

Но остались обойденными комментаторским вниманием бахтинские «границы». Расхожее цитирование этого места у Бахтина (как, впрочем, и многих других мест) странно разумеет под границами нечто «китайско-берлинское», разделительнопространственное, географическое. Но речь здесь идет не о культуре как ареале, а о культуре как о культурном акте; а, значит, об иных границах – меж становящимся и ставшим – в момент возникновения: из хаоса предбытия культуры – в бытие цивилизованной оформленности. Может быть, хаос предбытия культуры в момент возникновения и есть истинное бытие культуры Здесь нам понадобится еще один ряд цитатных демонстраций.



Лев Выготский: «...подлинное свое бытие язык обнаруживает лишь в диалоге... Слово умирает во внутренней речи, рождая мысль». Вновь – к началу, до поры не выразимому, с тем, чтобы вновь – к слову; близкому, но к... другому.

Алексей Ухтомский: «...Каждому положению может быть противопоставлена совершенно иная, даже противоположная точка зрения. И это начало «диалектики», т.е. мысленного собеседования с учетом, по возможности, всех логических возражений. И, можно сказать, это и было началом науки». Еще раз начало.

КУЛЬТУРОЛОГИЯ — НАУКА ОБО ВСЕМ...

Только начало встреч разноречивых, противо-речивых опытов мысли, свернутых не столько в слова-образы, сколько в словапонятия, составляющие науку как культуру. Науку о ней По сходной схеме порождающих начинаний.

Еще раз Михаил Бахтин: «Чужие сознания нельзя созерцать, анализировать, определять как объекты, вещи – с ними можно только диалогически общаться...» При-общаться... Встреча – сретенье! – опытов жизней в их складывании-раскладывании. В синхронном (а, может быть, диахронном) бытии. То есть в истории..

И, наконец, встревоженный культурой как историей – Томас Манн: «Но если говорить правду, то слово «первоисточник», особенно его первая, наиболее яркая часть, – не совсем точно; ведь поврежденные эти таблички являются копиями... а подлинник был на добрую тысячу лет старше... однако и этот подлинник тоже собственно был не подлинником, если присмотреться получше. Он и сам уже был списком с документа, бог весть какой давности... Мы могли бы продолжить эту цепь, не смея надеяться, что нашим слушателям и так уже ясно, что мы имеем в виду.

Итак, без боязни вниз!». В культуру как в историю культуры.

Но как причаститься к источнику – про-изведению в его начале, в оформлении его из хаоса, подобно Афродите из морской пены; к слову, вышедшему из внутренней речи, но и норовящему, по Выготскому, вновь в нее кануть, т.е.... умереть Произведение – текст: текст – произведение...

В самом деле, произведение окаменевает в тексте (вместе со своим историческим автором), умирает... Вторую жизнь (много жизней) ему дает читатель (много читателей), вновь возвращая текст в пред-творческое его состояние:

Останься пеной, Афродита! И, слово, в музыку вернись! (Осип Мандельштам) Читатель становится как бы со-автором исторического автора.

Образовывается вместе с ним. Время читателя и время автора в миге сотворчества встречаются. Оба живут не в бытовом – в историческом времени, в истории культуры, в совместных жизненно-художественных опытах Восьмого дня творческого созидания. Восьмого дня, длящегося тысячелетия – до, после и сейчас;

там, но и здесь. Всегда... Оживают... текст и его автор, текст и Вадим РАБИНОВИЧ его читатель (он же теперь и со-автор). Встречи этих уникальных опытов, их взаимообразующий диалог и есть культура, ее история; совместная жизнь сознаний, жизнь культур в их со-бытии – в их единстве и единственности. [Здесь необходимы отсылки к фундаментальным обдумываниям культуры (истории культуры) как диалога культур: М. Бубер, Л. Выготский, М. Бахтин (предшественники) и В. Библер.] Текст чтут, а произведение читают. Почитатель становится читателем. Гете говорил: нужно умереть, чтобы иметь много жизней.

Что это значит – Умереть в артефактах цивилизаций, чтобы ожить в культурах как в творящих жизнях.

«Акт чтения как жизненный акт» (Мераб Мамардашвили).

Но произведению и тексту как произведению предшествует творческое обретение в себе-индивиде автора и в себе-индивиде читателя.

(Камер-юнкер по фамилии Пушкин – еще не автор Пушкин, сочинитель стихов. Юнкер должен еще только выработаться в поэта: каждый раз вырабатываться – заново и вновь – перед каждым новым произведением из хаотического субстрата внутренней речи. Как бы ex nihilo Восьмого дня. Из «авангардной» внутренней речи – в «классику» формы. Автор стихотворения к А.П. Керн – Пушкин-поэт, а автор «дневниковой» записи про это – Пушкин другой. Бытийствующий Пушкин и Пушкин бытующий. То же и с хозяином домашней библиотеки: от владельца книги – к читателю книги. От книжной полки – к «берегу письменного стола».) Так происходит вхождение человека в культуру через жизнь – смерть – жизнь в идущих друг другу навстречу рядах: индивид – автор – произведение – текст и индивид – читатель – текст – произведение. Опыт на опыт. Навстречу друг другу. По времени, по истории...

Речь, стало быть, идет о Про-из-ведении как Про-ис-хождении Мастера (автора-читателя), т.е. о «культуре как плодотворном существовании». Таком существовании, в котором образование самого себя и образование в школе, если и соседствуют, то едва ли вполне дружелюбно. А надо бы...

Образы и образцы Современная общеобразовательная школа должна быть менее всего школой знания «всех тех богатств, которые выработало чеКУЛЬТУРОЛОГИЯ — НАУКА ОБО ВСЕМ...

ловечество» как суммы частных, дисциплинарных знаний. Но и без них, если только представить каждое такое знание как историю этого знания, т.е. как творчество и становление в каждом его фрагменте (естественнонаучного или гуманитарного знания в его предметном многообразии).





Если с гуманитарным знанием более или менее ясно (история его как бы сама собой разумеется при его донесении как мысли, а не как житейского рецепта, из этой мысли следующего), то с так называемыми точными, тем более прикладными науками, дело обстоит сложнее. Корпус таких наук, должных быть преподанными, уже есть «воплощенная» мысль, как бы забывшая о своем порождающем начале (формулы, уравнения, практикумы, конкретные задачи, упражнения по образцам). Но если, например, механику или даже такую окончательно «застывшую» дисциплину как сопромат (сопротивление материалов) представить как историю («до оснований, до корней, до сердцевины» – Б. Пастернак), учащийся станет не только свидетелем, но и соучастником рождения колеса, архимедова рычага, мерной линейки, маятника, весов, иных взлетов не только технической мысли, но и философской мысли, влекущей к со-творчеству через века.

Только так все школьные предметы могут стать гуманитарными, т.е. мыслетворящими, культуроформирующими.

Культура в сущностных своих характеристиках исторична и креативна – творяща. Собственно, это и делает ее культурой – творением артефактов, исторически первородных и уникальных навсегда.

Я исхожу из понимания культуры как многообразного спектра творческих актов – осознанно инновационных, исторически определенных и столь же осознанно открытых друг другу как в синхронном, так и диахронном историческом пространствевремени. Иначе: «культура как диалог культур». Демокрит и Дальтон, Птолемей и Коперник, Одиссей Гомера и Улисс Джойса, Фауст Гете и «Доктор Фаустус»Т. Манна, Гамлет Шекспира и Гамлет Пастернака, Хлебников и Эйнштейн... – со-беседники, соратники, со-творцы фундаментальной мысли, создающей каждый раз мощное поле притяжения к ней тех, кто оказывается в бессчетных учебных классах. Здесь, конечно же, необходима безоговорочная ссылка на В. Библера, на его опыт (не только теоретичеВадим РАБИНОВИЧ ский, но и практический) школы как диалога культур; опыт в его блистательных возможностях и захватывающих осуществлениях.

Но не менее важно консервационные чаяния артефактов культуры, должных внешне оставаться равными сами себе.

Таким образом, специфика культурологии определена не столько предметом (им может быть любой продукт человеческой деятельности, как, впрочем, и сама эта деятельность), сколько особым взглядом на предмет, особой стратегией гуманитарного исследования. И преподавания тоже. Выйти из себя, но и остаться собою, равным самому себе. Таков предмет культуры в его историческом, но и сиюминутном бытовании. Отсюда следует, что культурология двучастна; точнее – двухполюсна. С одной стороны, это историческая культурология (культура как творчество, культура как диалог культур, типология культур, реконструкция образов культуры). С другой – консервационная культурология (музееведение, охрана, консервация и реставрация историко-культурных объектов – образцов).

Но музейный образец при его постижении становится живым образом, а образ окаменевает при объектном отношении к нему.

И процесс этот взаимопреходящ. Зритель всматривается в Джоконду. Но и Джоконда всматривается в зрителя. И оба становятся взаимно иными. Зритель со-авторствует с Леонардо, Маяковский в своем «Облаке...» видит ее своей возлюбленной, Сельвинский ищет в ней патологическую аномалию (аденоиды).

Исследователи живописи устанавливают прототипы, а хранители и охранники хранят и охраняют как вещь. Но взглянув, те же музейные «мыши белые» и «козы старые» (по Райкину) становятся со-творцами в их со-радовании – вечно, но мгновенно прекрасному.

А у М. Дюшана, правда, не Джоконда, а Мона Лиза с усами (1919 г.). Еще одно со-авторство с Леонардо да Винчи...

Можно ли всему этому научить Научить или воспитать Научить стать творческой личностью.. Фундаментальный парадокс образования: научить – воспитать, образцово образовать Стать как все или каждым особо А может быть, не научить, а приобщить.. Со-пряжение опытов. Их сретенье. Но это – другая песня.

В. Рабинович, КУЛЬТУРА КАК РИТОРИКА Андрей БОЧАРОВ Возможно, стоит начать с признания, с горькой констатации того факта, что столь лелеемое и трепетно истолковываемое и вновь перетолковываемое многими понятие культуры представляет собой понятие извечно неточное и фатально неясное. Точности и ясности соответствует однозначность, но о какой однозначности может идти речь, если общее количество определений, даваемых культуре, давно уже перевалило за вторую сотню. Здравый смысл подсказывает (а он редко ошибается), что о ясно понимаемом и точно представляемом много не говорят. Количество слов всегда может служить верным показателем качественной непроясненности и теоретической размытости предмета разговора. Сходная ситуация и в философии, где взято за правило рефлексировать над собственным предметом, но ведь над понятным не задумываются! Впрочем, это не помешает нам утверждать и обратное, что нет лучшего подтверждения существования предмета разговора, как сам разговор о нем. Вполне понятно, что культура и памятник культуры — это не одно и тоже, поскольку статус существования у них различен: существование памятников искусства доказывается наличием музеев, а существование культуры — наличием разговоров о ней. Конечно, понятие не существует как факт, но факт существования понятия также трудно подвергнуть отрицанию.

Pages:     | 1 |   ...   | 30 | 31 || 33 | 34 |   ...   | 54 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.