WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 || 22 | 23 |   ...   | 54 |

В ситуации современности феномены телесности и текстуальности могут быть вполне обозначены как ноумены, что связано, конечно, не с обращением к некоей новой трансценденции эстетического плана и тем более не с реконструкцией историософских или философско-исторических смыслов: телесность и текстуальность выступают как образы трансцендентного2, то есть оказываются соотнесенными с темами глубины, поверхности и плоскости – теми измерениями, которые представляют современность и постсовременность.

Стоящий у истоков современности Фридрих Ницше говорил о необходимости мыслей и чувств заручиться поддержкой со стороны тела: надо прежде всего убедить тело – бытийно-телесные отноше «Среди тел нет причин и следствий. Скорее, все тела сами суть причины – причины по отношению друг к другу и друг для друга. В масштабе космического настоящего такое единство называется Судьбой» (Делез Ж. Логика смысла. М., 1995. С. 17.) Это проявляется даже в наиболее удаленной от метафизики культуры проблематике технического развития постсовременности, где происходит одухотворение материи и материализация вымышленного. Телесность, пишет П. Козловский, как третий компонент наряду с материальным и нематериальным представляет собой не только отрицание и противоположность нематериального. Плоть образует границу технического моделирования симуляции взаимопонимания....Телесность не может быть смоделирована (Козловский П. Культура постмодерна. Общественно-культурные последствия технического развития. М., 1997. С. 58 - 59.)...КУЛЬТУРА: ТЕЛЕСНОСТЬ И ТЕКСТУАЛЬНОСТЬ ния предшествуют всему остальному.3 Именно представление телесности окончательно смутило классическое со-знание, привыкшее иметь дело с прозрачностью всего, что им самим определено как противостоящее ему иное.

Возвышению телесности соответствует актуализация текстуальности: вытекающие из принципиальных метафизикоантропогенных противопоставлений господства и рабства оппозиции возвышенного и низменного, художника и толпы, элитарного и массового... – оказались смещенными тотализирующим представлением развертывающейся текстуальности.

Телесность и текстуальность более всего, может быть, выражают предел современности – именно пост-современность с ее ощущениями и идеями конца истории, недовольства культурой («культура – это великая неудача»), конца литературы, смерти автора, смерти человека... – всех манифестируемых признаков эпохи конца гения. Классическое творчество, осуществляемое в произведении как «Сумме» гармонизирующих усилий, объявляется невозможным или допускается лишь как жест воспоминания.

И если иметь в виду, что именно с образом гения соотносимы образы гармонии и произведения как гармонизирующего усилия творчества, то, может быть, имеет смысл говорить о некоем – постсовременном – возврате к временам «до-гениальности»: «наиболее гениальные эпохи не знали гения. Новая эпоха сделала из этого понятия род фетиша».4 Точнее, наверно, было бы сказать о постсовременности как об эпохе без-гениальности или вне-гениальности, –...гении не приходят в конце века и тысячелетия и дожидаются начала следующих Если гениальный ум носил в себе цельный образ мира, а гений представал как глаз, обращенный к иной, невидимой людям действительности, то телесность и текстуальность представляют принципиально другое – реальную дисгармонию современности, не признающую гармонизирующего усилия гениального промысла и замысла.

При этом – предстающая как непредопределимая и непрозрачная – телесность влияет на текстуальность, которая не просто свидетельствует из-вне, но непосредственно – сущностно – представляет Ницше Ф. Сумерки идолов, или как философствуют молотом // Ницше Ф. Сочинения в двух томах. Т. 2. М., 1993. С. 621.

Вячеслав Иванов. Спорады. О гении // Вячеслав Иванов. Родное и вселенское. М,.

1994. С. 73.

Алексей ГРЯКАЛОВ происходящее. И одновременно же телесность и текстуальность, непрерывно представляя действия друг друга, выступают как другое друг друга, снимая собственную другость в телах-текстах и текстах-телах.

Глубинность и плоскостность присутствуют как в телесности, так и в текстуальности – они соотносимы как с одним, так и с другим, и парадоксальность их взаимо-представления состоит именно в том, что самодостаточность чего-либо одного порождает разделенность некоего изначального целого. Глубина и плоскость, так скажем, нуждаются друг в друге – именно одно нуждается в другом.

Более того, глубина, проявляя себя на плоскости, как бы стремится самой плоскости придать глубинное измерение и тем самым освоить – и в перспективе как бы присвоить – плоскость. Но и плоскость в свою очередь стремится – некоторым образом – воплотить в себе глубину. И именно неподчиненность плоскости с ее случайностью и непредсказуемостью способна приводить к изменению глубинные – мета-физические – смыслы.

То, что в эпоху гения и метафизики считалось поверхностным отражением глубинного, сегодня представляет особую сферу очевидного бытия и существования. На плоскости очевидными становятся случайность и непредсказуемость, отбрасывающие глубинные смыслы в пространство несхватываемого осмыслением бытия.

Противоречия изживающего себя глубинного осмысления чеголибо могут быть продемонстрированы именно при обращении к плоскости: самое сложившееся осмысление глубинности оказывается поколебленным сопротивлением плоскости.

2.Демонстрация Мистификации телесности и чертежи письма Безликим и странным материалом рассказа Л. Гессена «Восьмерка» (Рассказ с чертежами)»5 выступает предстающее на очевидной плоскости бытия телесное оно, понуждающее искать для себя соответствующие объяснения и особые формы представления, соответственно следующее за фигурами разума.



...Рассказ начинается с исходного усилия перевода телесного в мыслительное. Формируется тело мысли:

Гессен Л. «Восьмерка» (Рассказ с чертежами)» // Петроград. Литературнохудожественный альманах. 1. Изд-во «Петроград». Петроград-Москва. 1923.

...КУЛЬТУРА: ТЕЛЕСНОСТЬ И ТЕКСТУАЛЬНОСТЬ «Несколько мыслей пробежали в мозгу Кошникова. Они еще не ужалили, они только пока коснулись своими толстыми, волнистыми, немного влажными телами. И пока он будто брал их рукой и спокойно отбрасывал в сторону. Они шлепались где-то в стороне, но вновь двигались через его мозги, только меняя направления. Уже несколько мыслей пересеклись, и точка пересечения их начинала сверлить тонкой иглой, вначале без заметной боли, а потом все сильнее»....Кошников – интеллигент. Он собирается – в театр, на билетах указаны места – будущее точно зафиксировано и представлено:

театральное пространство концентрирует в одном месте и одном времени понимание прошлого, настоящего и будущего. Сообщаясь с театральным действием, человек кажется себе и другим защищенным от случайностей. Трагизм жизни пойман и заперт в пространстве и времени происходящего на сцене.

Интеллигент – человек понимающий. Но происходящее событие разрушает театральность как воплощенное понимание. Объемность – и глубина – сцены раздавлена обрушивающейся плоскостью, более ни к чему не отсылающей, не признающей условности, актерства, пред-намеренности. Происходящее на плоскости – бездонно и непредопределяемо.

Интеллегентность, готовая к выходу – в театр, к представлению, к своему месту в свое время, к глубинам осмысленности – себя обеспечить и защитить от непредсказуемости не может. Интеллигентное объяснение не обладает полнотой. Кошников – интеллигент – для осуществления существования приглашает других. Но приглашенным, не знающим постоянной отсылки к предварительным объяснениям, втягивание в привычную игру интеллекта – в разгадывание глубин жизни и смерти – кажется обидной насмешкой, наибо Там же. С. 132.

Алексей ГРЯКАЛОВ лее адекватной формой отношения к которой будет ответный развенчивающий смех.Происходит отелесивание мысли – телесность как бы приобретает смыслопорождающую способность, точнее, вызывает разум на опасную встречу с непредсказуемым. Возникают многообразные телесные воплощения:

«Своими отрогами странность завивалась во что-то дурное и страшное, в какое-то несчастье, которое еще не имело знаменателя, но страшило своей возможностью, своей неизвестностью и Кошникова, и тех, кто легкомысленно пробовал его успокаивать всех, кто появился в нем оформленными лицами и полузаметными тенями...».

Невозможность справиться с телами мысли вызывает у героя создание тел-фантомов – самостоятельных и самодеятельных существ, способных к непредсказуемому поведению: создаются посредники. Именно у этих фантомных тел сознание спрашивает о смысле происходящего, над которым невластно. Происходящее на плоскости предстает как случайное – в пределе как бы необязательное, в отношении к которому вполне можно было бы ограничиться почти пренебрегающей констатацией происходящего. Но происходящее в то же время предстает как открывающаяся бездна. Бездна, втягивающая в себе все смыслы. На плоскости – как на равнине, сводящей и как бы взаимно примиряющей глубины и высоты – уже все есть, – есть не в том смысле, что кроме него и нет вообще ничего. Есть – в смысле очевидно целесообразного достатка. Происходящее – как бы постоянно и устойчиво равно самому себе. И если человек не открывается навстречу происходящему, тому, что непосредственно – по детски – дано и открывается, если человек не замечает полноты и глубинности происходящего, то он не сможет прикоснуться ни к чему другому – и никогда не узнает сам себя.

Вмешательство интеллигентного – если угодно, культурного – начала в жизнь часто представляется другим ее насельникам как опасность. Ведь интеллигент приходит узнать:

«Тварь ли я дрожащая или право имею...». И приход интеллигента содержит опасность поверки – объяснения и записи – глубин существования, точнее того, что под этим сам поверяющий имеет в виду. – «Слушай: когда я тогда к старухе ходил, я только попробовать сходил... Так и знай!». См.: Достоевский Ф.М. Преступление и наказание (Достоевский Ф.М. Собр. сочинений в пятнадцати томах. Том пятый. М., 1989. С. 397). И соответственно покаяние как представление на поверхности глубинно происходящего вызывает у других – людей равнинного существования – только ощущение неподлинности – неуместности происходящего («грунт лобызает»): «Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и поцеловал эту грязную землю, с наслаждением и счастьем. Он встал и поклонился в другой раз....Раздался смех» (Там же. С. 498.)...КУЛЬТУРА: ТЕЛЕСНОСТЬ И ТЕКСТУАЛЬНОСТЬ Открыться происходящему на плоскости нужно так же, как и всему остальному. И востребуется плоскость тогда, когда объемность и глубина истончаются и как бы вовсе исчерпываются. Плоскость приходит на помощь: понимание проходит на ней и благодаря ей. Происходящее как бы постоянно струится, не останавливаясь.Так создается особый «охват» мира – открывается глубина кажущейся плоской обратной перспективы и открывается глубина иконы, представляющее иное.

Поэтому отношение к плоскости может быть понято как приятие и открытие. У поверхности свои задачи – свидетельствовать о глубине, иными словами постоянно напоминать о своей несамодостаточности. Плоскость же говорит о непроницаемости открывающегося мира – и о необходимости постоянного усилия предстоять миру:





поверхность может уводить от мира, плоскость к нему возвращает.

Представления плоскости, как кажется, вполне можно соотносить с «круглым мышлением» Флоренского, идеями «перемещения перспектив» и «активного утверждения» у Ницше, пониманием ни к чему не обращенного самодостаточного «внутреннего опыта».

Предстояние очевидно открывающейся плотности мира вызывает молчание перед мерцанием мира, ведь происходящее на плоскости есть не что иное как очевидно открывающаяся драма мира. Драматично философское обращение к событию.Плоскость связана с чистым приятием мира: свидетельствуя об опасности «плоского трансцедирования», плоскость отнюдь не связана с плоскими смыслами.

...И сталкиваясь с непрозрачностью и непредсказуемостью происходящего на плоскости, Кошников возвращает самость и собственность телам и вещам – он начинает их видеть и слышать, начинает жить среди них.

Понимание в таком случае предстает неотделимым от возможности быть. И пространством раскрытия возможностей становится плоскость. Она не пробиваема смысловым натиском: плоскость как бы отсекает однозначное выражение, создавая его непрерывную на «В живом представлении происходит непрерывное струение, перетекание, изменение, борьба; оно непрерывно играет, искрится, пульсирует, не останавливается во внутреннем созерцании мертвою схемою вещи....скользит острие яснейшего зрения вдоль линий и поверхностей картины с их зарубками, и с каждом месте ее у зрителя возбуждаются соответствующие вибрации» (Флоренский П.А. Обратная перспектива // Флоренский П.А.

У водоразделов мысли. М., 1990. С. 100 - 101.) «Философия – драма, именно драматична, ибо символы ее – суть символы движущиеся» (Флоренский П.А. Диалектика // Флоренский П.А. У водоразделов мысли С. 130.

Алексей ГРЯКАЛОВ пряженность и длительность. Плоскость – сфера тайны. И на ней открывается чистое понимание – именно здесь оно ни к чему другому не отсылает. Ужас непонимания и ясность происходящего – одновременны.

...Кошников открывает для себя невозможность понимания – и оно предстает как понимание невозможности понимания и представление очевидности трагедии и жертвы. Отражение на плоскости – узнай себя здесь – ни к чему более не отсылает. Человек как бы начинается именно здесь – в непосредственности разворачивающегося узнавания. И для него –...не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох и сума! – страшно оказаться один на один с собственной необеспеченностью. Уж лучше любые смыслы, чем открывающаяся бездонность плоскости.

Телесность-фантом вступает в контакт с реальной телесностью, устраняя тем самым казавшуюся очевидной разделенность между ними: недавняя очевидность осознания становится мнимостью. Существа-призраки вступают в разговор с людьми настоящим. И более того – именно призраки начинают испытание устойчивости «реального мира»:

«Смерть есть ли здесь – мысленно спрашивал Кошников у всего окружающего. Пальцы левой руки его были растопырены, и он быстро-быстро перебирал ими, будто через них источал слишком скопившееся нервное состояние, как электричество из остриев».

Линии жизни и смерти – в обыденности – идут, не пересекаясь».

Может быть смерть пройдет мимо жизни героя незадевающей линией – таков успокаивающий голос разумно-рассудочной гордыни.

Но именно тело на плоскости происходящего ощущает приближающийся ужас, который представляется отклонившейся линией, неким непредсказуемым движением, пересекающим устроенную прямую и открытую со-знанию жизни. Невозможность сознательного освоения происходящего – страх приблизившейся смерти – пробрасывает оказавшееся ущербным существование к неискоренимым бытийным истокам – глубине бытия, неповторимого, невыразимого и ни к чему несводимого. Завеса ничто приоткрывается посредством встречи с порожденным телесностью переживанием – именно...КУЛЬТУРА: ТЕЛЕСНОСТЬ И ТЕКСТУАЛЬНОСТЬ телесность обладает возможностью открывать человеку мир и открываться человеку навстречу миру – и в конечном счете свидетельствовать о мире посредством послания-письма, которое вынуждено измениться после встречи с телесностью таким образом, что подрывает свои собственные предшествующие воплощения.

Мысль оказывается открытой в переживание как поступок, как бы проступает сквозь телесность, предметность и вещность. Как бы выдавливается их плотностью на плоскость. И здесь мысль становится «непредставимо представленной» – ибо ведь «плоскость листа ничему не соответствует в природе или психологических образах, где призраки визуальной памяти возникают в смутной и ничем не ограниченной пустоте».На плоскости мысль становится другой и для самой себя, – предельно уплотняясь, и для самой себя мысль предстает как непредопределенность и во многом непредсказуемость. Она рождается не из слияния с другой мыслью – она более не есть простое продление собственной мыслительной субстанциальности, – мысль, актуализируя вопрос о самой собственной возможности быть, становится другим для себя. Мысль освобождается от ложной глубины – эта ложность в телесном переживании обнаружила себя – и приобретает именно здесь другое, самой мысли еще не понятное и заставляющее задумываться над существованием такого другого, которое будет постоянно сохранять свою непрозрачность и непонятность. Выходом к плоскости мысль как бы снова приобретает себя – выходом к плоскости парадоксально себя углубляет.

Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 || 22 | 23 |   ...   | 54 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.