WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 54 |

Такая перемена в мировоззрении актуализирует некоторые исследовательские направления, которые раньше находились en merges академических интересов или принципиально считались сферой таинственного. Эти-то направления и составляют предмет культурологии в более тесном и специальном смысле. Сюда относятся новые направления в историографии, пытающиеся реконструировать не только фактическую, но и интеллектуальную картину прошлого, т.е. писать «историю идей»9. Из того, что Шпенглер некогда называл морфологическим подходом выросло целое направление, изучающие отдельные функциональные «объекты» культурного поля, как-то миф, ритуал, товарообмен, историю монастырей или университетов. Отдельным предметом исследования часто становится некий культурный феномен у разных народов10.

Но мы никогда не сможем понять ни значения этих исследований ни замысла культурологии как стратегии мысли, если будем видеть в нем только новую академическую специальность.

Теперь мы можем дать гораздо более точное определение культурологии, реконструирующее ее предмет не из абстрактного любопытства (именно его-то мы и пытаемся сделать конкретным!) и не из веяния моды, пусть даже и академической, но из реальных потребностей жизни нашего сознания. Культурология теперь предстает перед нами как путь исследования и аналитической реконструкции сферы культурных априори, а также внутрикультурных функциональных механизмов, этой сферой задаваемых.

Попробуем проиллюстрировать такой подход. Например, мы хотим построить культурологию моды. Нетрудно понять, что развитие или наоборот упадок моды зависит от общего эстетического фона рассматриваемой эпохи, трактовки социальной иерархии и связанные с ней ролевые игры (ну какая уж тут мода, если «все равны», как бревна на лесоповале!) понимания отношений между полами, статус телесности в рассматриваемой культуре и проч. Можно возразить, что мы впадаем в дурную бесконечность параметров рассмотрения и действительно их может быть довольно много. Но в действительности их количество, а значит и вся «направленность» Сюда относятся в первую очередь работы французской школы «Annales», «Краткая история культуры» Джека Линдсея, «Западная цивилизация» Лернера и целый ряд других фундаментальных трудов.

Ср. «Шаманизм» М. Элиаде КУЛЬТУРОЛОГИЯ: УДОВОЛЬСТВИЕ ОТ СМЫСЛА исследования будет ограничиваться во-первых тем аналитическим аппаратом, в рамках которого работает сам исследователь (культурология здесь «ловит саму себя за хвост», поскольку любое исследование культуры в свою очередь оказывается фактом культуры), а вовторых потенциями понимания, существующими в том научном сообществе, к которому принадлежит исследователь. Любая слишком революционная концепция, даже будь она очень эффективной, скорее всего не будет понята и останется ждать моего часа. Поэтому хотя потенциально поле исследования бесконечно, в каждый момент актуальным является определенный круг проблем и их не может быть слишком много.

Попытаемся уяснить, что сегодня является важнейшей задачей описываемой области знания. За разнообразными высказываниями о необходимости диалога между культурами, понимания и усилий их сохранению, угадывается старая проблема соотношения единства сущности (поскольку помыслить сущность иначе как единой невозможно) и эмпирически данного многообразия форм существования (которое сегодня выражается в многообразии культурных ориентации). Разговоры о мирном существовании разных культур обычно остаются лишь благими пожеланиями, поскольку не учитывают той в-себе-тотальности, которой является каждая культура, как и каждая личность. Ведь внутренняя энергия жизни, благодаря которой существует определенная сущность есть по необходимости энергия, актуализированная, вызванная к жизни именно этой, а не иной формой. Можно сказать, что энергия существования есть энергия несходства. Поэтому, кажутся столь опасными разговоры о так называемом всеединстве,особенно когда его пытаются представить как конкретно-всеобщее (формальное противоречие нам теперь не указ!) т.е. данное в рамках эмпирического. Именно такое всеединство оказывается великой Идеей, требующей великих жертв для своего воплощения в жизнь. Но никаких жертв недостаточно и идеи не воплощаются. Однако и обратный ход мысли не кажется приемлемым, поскольку ничто не в силах удержать монады, обладающие большей степенью реальности (термин Лейбница), от экспансии по отношению к более самым.

Культурология, поскольку она понимается нами все-таки как философия культуры, должна подсказать нам, как проскочить между этими Сциллой и Харибдой. Точнее, дело культурологии — так перетолковать реальность, чтобы выход из этого противоречия стал для нас мыслимым именно постольку, поскольку мысль является акВладимир ВЕРЛОКА туализирующей программой, поскольку она — действие. Мы как бы спрашиваем, не найдется ли в той магической кладовой культуры такого средства, посредством которого мы могли бы успешно решать наши сегодняшние проблемы. Кто-то скажет, что это слишком прагматический интерес, что это не духовно, неакадемично и что нужно знать и ценить культурные достижения как таковые. Но культура никогда не имела и в принципе не может иметь средств и механизмов для того, чтобы впрямую противостоять воинствующему варварству, как-то не получается одной рукой писать иконы, а другой отливать пушки, обязательно или одно или другое плохо получиться. А потом выясняется что «культура никому не нужна». Ах, какая жалость сентиментально думаем мы. Но вскоре понимаем, что ей и самой поделом, что культура, которая не в состоянии ассимилировать энергию жизни (от судьбы Ницше до Чернобыля — масса примеров) действительно не нужна и никому не интересна. Так мы приходим к пониманию того, что жизнь действительно первичнее и важнее культуры, и даже тысяча блестящих культурологических исследований — еще не создадут культурной жизни, поскольку она есть не просто бурлящий и непрозрачный поток экзистенции, но именинно жизнь сущности.



Мы лишь вчерне попытались обозначить предмет культурологии и его границы, почти не касаясь ни его внутренней структуры, ни конкретных перспектив исследований. Нам казалось более важным дать ему простое, но четкое определение, предохранив себя тем самым от бесконечных подделок и многозначительно-туманных разговоров. Последним основанием для него оказалась сущность человека как культурного существа. Но не слишком ли это абстрактно Откуда мы узнаем, что относится к сущности, а что нет. Действительно, мы не можем судить об этом наверняка, но лишь в той степени, в которой мы знаем о самих себе. А это, разумеется, труднее всего. Трудно выделить свое настоящее Я из бесконечной пены дней, из шелухи забот. Трудно сосредоточиться. Но если нам думается это хоть ненадолго, то слова и движение внезапно приобретают некий внутренний свет простой правдивости. Он один и тот же в окружающих нас вещах и в глубине нашей души. Жизнь в нем — бесконечное и неиссякаемое удовольствие. Удовольствие от смысла.

Но мы пока помедлим делать шаг от первого ко второму, и задержимся на стадии замысла, наброска. Действительно, любое знание, будучи втянутым в академическую машину, становится «наукой» и мгновенно начинает «не мыслить», покупая солидность цеКУЛЬТУРОЛОГИЯ: УДОВОЛЬСТВИЕ ОТ СМЫСЛА ной чуткости. Предположим, что никакой культурологии пока нет, а есть лишь наше мнение, что неплохо бы ей произойти как-то начать быть. Откуда у нас эта идея Мало ли книг хранится в библиотеках, чтобы писать новые Или нам просто не сидится на месте и снова одолел идиотский энтузиазм всезнайства К счастью наш интерес имеет существенно иное происхождение.

Как мы сказали, есть такие вечные вопросы, чтобы вечно их посвоему задавать. Это вопросы жизни и смерти, веры, любви и свободы, то есть самые бытовые, повседневные вопросы. Ответить на них нельзя, но можно их уточнять до бесконечности. Историю таких уточнение и попыток (всегда «по факту» неудачных!) ответа мы и называем философией, ловко подменяя академическим пиетизмом обычное усердие ума. В том, что мы называем своей жизнью нет и не может быть «культуры», которая всегда «во-вторых». Египетская ложечка для благовоний или римский грош, лежащий под музейным стеклом это и есть «культура» во вполне стандартном виде. Помнит ли этот грош того нищего, что дрался за него на площади А надобно вспомнить. Иначе грош ему цена! Слова и вещи — это как бы затвердевшие следы привычек, меты чьего-то ума. Время передает их нам как когда-то передавали ношенную одежду. Мы перешиваем ее на себя. Не для абстрактного знания, а для такой же ежедневной носки. Выбросить — жалко (пробовали уже), оставить как есть, без переделки — неудобно, тогда себя переделывать придется, а это труднее. Прошлое мы примериваем на себя, на самых настоящих себя, но таких, которых еще не было. Получается время.

Теперь принято больше говорить о понимании, чем о понятии, ставить во главу угла процесс, а не фиксированный результат. Наверное, это и есть синтез между пассивным «обладанием» знаниями и безумно-активистским «деятельным походом».

В. Верлока, МЕТАХУДОЖЕСТВЕННОЕ МЫШЛЕНИЕ И ФИЛОСОФИЯ КУЛЬТУРЫ (Драматургическая культурфилософия М.М. Бахтина.

Реконструкция и комментарии) Вадим ПРОЗЕРСКИЙ Традиционно науки о культуре разделяют на два направления:

условно говоря, одно объективное, другое – субъективное. К первому относят культурологические школы, изучающие массовидные явления и процессы в культуре, формы их организации, функционирования. Они исходят из убеждения, что культура представляет собой систему, существующую по тем же законам, что и другие живые (биологические и социальные) системы. Сюда можно отнести эволюционное направление в социологии и культурологии, структурно-функциональный анализ, теорию социального действия, семиотический анализ культуры. Другое направление сосредоточивает внимание на мотивах, смыслах и ценностных ориентациях субъектов, создающих тексты культуры. Интерпретация текстов культуры становится главным предметом «понимающей» культурологии, феноменологии, герменевтики. Недостатком этих направлений является то, что их анализ остается лингвоцентрическим, не преодолевающим рамки текста.

Теперь уже возникает задача, поставленная постструктурализмом, – заглянуть по ту сторону текста, осуществить действительный выход в контекст, не только в слово, но и в тело культуры.

Созвучны этим тенденциям культурологические идеи М.М. Бахтина, в которых несмотря на попытки рассортировать его теоретическое наследие по каноническим рубрикам, остается много нетривиального. Из-за сложившихся стереотипов в трактовке идей Бахтина некоторые особенности его культурфилософского метода выпали из поля зрения комментаторов. Речь идет о соотношении понятий диалогичности и драматичности.





О диалогичности Бахтина сказано много, его ставят в ряд с Бубером, Эбнером, Марселем, Шелером и другими диалогистами МЕТАХУДОЖЕСТВЕННОЕ МЫШЛЕНИЕ...

ХХ в., но упускают ту особенность его диалогической философии, что она очень близка драматическому, или драматургическому подходу к культуре, развиваемому совсем другими школами и направлениями философии и социологии («символический интеракционизм», «теория взаимодействия»). В этих школах человеческое взаимодействие трактуется как ритуализованное, т.е.

включающее в себя наряду со словесной частью также и невербальную в виде действий, многоуровневый смысл которых поддерживается традицией, но получает и индивидуальную интерпретацию.

Необходимость обращения к действию, стоящему за словесным (устным или письменным) высказыванием, была осознана Бахтиным еще в 20-е г. и затем стала сквозной темой его жизни.

Коммуникативная ситуация по Бахтину не сводится только к обмену высказываниями. Она состоит из двух частей: словесноактуализированной (эксплицитной) и подразумеваемой (имплицитной). Все имплицитное в высказывании – это и подтекст, и внесловесный социальный контекст, в котором протекает событие встречи и общения людей. Роль передатчика энергии социального действия в работу речевого высказывания Бахтин отводит интонации. Интонация всегда «лежит на границе словесного и внесловесного, сказанного и несказанного»1. На долю интонации приходится оценочно-эмоциональная сторона высказывания, в интонации содержится экспрессивная окраска ситуации, диалога. Вслушивание в интонацию дает возможность различить голоса более архаических эмоциональных пластов сознания, нежели те, что выражают себя в слове. Сказанное об интонации в еще большей мере относится к жестикуляции, жесту. «Самое слово, – указывает Бахтин – было первоначально языковым жестом, компонентом сложного общетелесного жеста»2. Следовательно, в коммуникативной ситуации общение происходит на нескольких уровнях, образуя настоящий зрительно-слуховой кинестетический синтез, выходящий за рамки восприятия одних только вербальных значений. Здесь мы видим преодоление логоцентризма путем выведения слова (Логоса) в реальный контекст его порождения, что позволяет провести аналогию с тем, как Ж. Деррида Волошинов В.Н. Слово в жизни и слово в поэзии // Круг Бахтина. Валентин Волошинов. Философия и социология гуманитарных наук. СПб., 1995. С. 69.

Там же. С. 71.

Вадим ПРОЗЕРСКИЙ обращается к археписьму, противопоставляя его фоноцентрической речи.

Когда перед нами письменный текст, мы должны ясно осознавать, что видим лишь остатки многомерной ситуации, в которой этот текст был порожден. От нее остались лишь следы, запечатленные на бумаге графическими знаками. Естественно, возникает ассоциация с миром музыки. Нотная запись произведения, оставленная композитором, не может передать полностью все его характеристики. Восстановление произведения по его партитуре – творческий процесс, успешность которого зависит от способности к интерпретации и исполнительского мастерства музыканта.

Другим примером может служить литературный сценарий или драматургический текст, где слова, подобно нотам, фиксируют только канву, по которой должно развиваться звуко-зрительное действие. Не случайно Бахтин назвал слово «сценарием события», требующего своего восстановления в первоначальной целостности: «Живое понимание целостного смысла слова должно репродуцировать это событие взаимного отношения говорящих, как бы снова “разыграть” его»3. Что значит разыграть ситуацию для понимания ее смысла Словесное высказывание и поступок (действие) по Бахтину взаимообратимы. Как по высказыванию мы эксплицируем скрытое в нем действие, так и анализ физического действия приводит нас к слову: «Физическое действие человека должно быть понято как поступок, но нельзя понять поступка вне его возможного (воссоздаваемого нами) знакового выражения (мотивы, цели, стимулы, степень осознанности и т.п.).

Мы как бы заставляем человека говорить (конструируем его важные показания, объяснения, исповеди, признания, доразвиваем возможную или действительную внутреннюю речь и т.п.)4.

Прием, с помощью которого восстанавливается контекст ситуации, – «выголашивание» (термин М.М. Бахтина). Выголосить – значит услышать за словом голос, за голосом – интонацию, за интонацией увидеть жест как пластическую интонацию, сопровождающую слово, а иногда – опережающую его. Так через всматривание и вслушивание в энергию словесной части ситуации (энергию высказывания) восстанавливается остальная часть Там же. С. 74.

Бахтин ММ Эстетика словесного творчества. М., 1979. С. 239.

МЕТАХУДОЖЕСТВЕННОЕ МЫШЛЕНИЕ...

всего действа общения, всего его ритуала. Предложенный путь анализа текста очень близок способу режиссерского прочтения литературного материала, выбранного для постановки на сцене.

Pages:     | 1 |   ...   | 10 | 11 || 13 | 14 |   ...   | 54 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.