WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!


Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 || 22 | 23 |   ...   | 30 |

Второй ряд целей – цели проактивные: они призваны построить и эффективно использовать узы, связывающие во всем мире людей друг с другом, с окружающей средой и с биосферой в целом. Первый ряд должен защитить развитие индивида; для этого нам необходимо установить ограничения и контроль за эволюцией иерархически ориентированных политических и экономических систем и процессов. Второй ряд должен создать голархию на глобальном уровне: сеть кооперативных отношений в тех областях и разделах, в которых всемирная координация полезна и, более того, настоятельно необходима.

Ласло Эрвин. Век бифуркации // Путь. – 1995. – №7. – С. 6264, 67-69.

Юрген Хабермас отвечает на вопросы Ханса-Петера Крюгера.

Ю. Хабермас: <…> Так же, как Просвещение не начинается с Дидро и Гельвеция, оно не заканчивается Сартром. Оно берет начало уже в античности вместе со скепсисом, направленным против общих понятий философского идеализма, который с таким легким сердцем проходит мимо конкретных страданий, порождаемых унизительными условиями жизни, причем так, что этот протест заявляет о себе от имени разума, но бросает взор на реальные потребности и посюстороннее счастье. Скептические, гедонистические, материалистические мотивы – это предшественники постметафизического способа мышления, они отнюдь не сигнализируют о чем-то пошлом, бесчувственном или грубом, вообще о чем-то неуклюжем в смысле брехтовской «неуклюжей» речи, направленной против того аристократического тона, который уже Канту действовал на нервы. Тот мотив, который после Канта прибавился к Просвещению, – социально-критический, как Вы его называете, – тоже метит не только в производственные отношения, в общественную динамику, которая создает объективно неизбежные страдания, но и в потенциал, который заложен в самой форме общественного существования. Критически оцениваются умиротворяющее содержание гуманного обращения, неприкосновенная интерсубъективность взаимного признания, автономия и достоинство, а также мимолетные моменты счастья в удачно складывающейся совместной жизни. Гранитный цоколь экзистенциально неизбежных страданий и без того слишком высок, чтобы еще громоздить на него мусор бессмысленных разрушений – бессмысленных потому, что они нами самими созданы, нами самими добавлены. Уяснить для себя это, уяснить вопреки социальному фатализму – вот что я понимаю под социальнокритическим Просвещением.

Х.-П. Крюгер: Разум по крайней мере одно из основных, если не основное понятие философствования Нового времени. Между тем оно стало настоятельным понятием мировой политики, отвечающим требованию выработать новые способы действий перед лицом экологических проблем, а также инцидентов в отношениях между развитыми и развивающимися странами. Что означает для Вас «разум» и в чем Вы видите отличие Вашего взгляда на разум от других концепций разума Ю.Х.: Не знаю, правильно ли я понял предпосылки Вашего вопроса. Позвольте мне начать с того, что я скептически отношусь к чересчур поспешному соединению теории с мировой историей. В сложных обществах между теорией и практикой вклинилось так много опосредующих звеньев, что мы должны питать недоверие ко всякому философу, который сегодня (подобно Гелену) выступает с претензией предложить некий ключевой подход. Гегель еще мог верить, что в его теории истина истории содержится как бы в очищенном виде:

великая философия выступала как скорлупа истины. Сегодня же истины рассеяны по многим универсумам дискурсов, они больше не поддаются иерархизации, но в каждом из этих дискурсов мы упорно ищем прозрений, которые могли бы убедить всех.

Разум остался способностью возможного универсального понимания, причем в условном наклонении (Konditionalis). Но не только в этом дело. Он существует уже и в самой истории – в завоеваниях социальных движений, например, в институтах и принципах демократического конституционного государства. Проблемы, о которых Вы упоминаете, обнажают часть существующей неразумности и вместе с тем являются немым протестом против созданной людьми нищеты третьего мира, против рукотворного риска безрассудной гонки вооружения и атомной энергии, которую едва ли можно обуздать, против агрессивного уничтожения естественных ресурсов, видов животных, экологического равновесия, красот природы. Таким образом, на карту поставлены родовые, а не только классовые интересы. Не менее скверно, правда, когда гражданских прав и достоинства лишаются бессильный одиночка, этнические меньшинства, политический противник. Разум нам дан для того, чтобы это негативное высказать, чтобы предоставить наш голос тем, кто умолк от боли, «довести до разума» неразумное, – в оппозиции к существующей неразумности это выражение теряет всякую авторитарность. <…> Х.-П.К.: …Видите ли Вы связь между Вашей коммуникативно ориентированной философией и теорией общества и между требованием «нового мышления» в мировой политике, а также начатыми в Советском Союзе реформами под известными лозунгами «перестройки» и «гласности» Ю.Х.: …я вырос в традиции «западного марксизма»… Я, правда, попытался освободиться от телеологической картины мира, которая … все еще содержится в криптонормативных допущениях материалистической философии истории. Вместо того чтобы полагаться на разум производительных сил, т.е. в конечном счете на разум естествознания и техники, я доверяю производительной силе коммуникации, которая наиболее отчетливо выражается в борьбе за социальное освобождение. Этот коммуникативный разум заставил считаться с собой и в движениях за гражданскую эмансипацию – в борьбе за суверенитет народа и права человека. Он отложился в учреждениях демократического правового государства и в институтах гражданской общественности. Советский же марксизм, вместо того, чтобы высвободить и радикализировать эмансипирующее содержание этих исторических завоеваний, не в полной мере к ним приобщился.



Поскольку горбачевские реформы нацелены на то, чтобы нагнать упущенное и добиться демократического плюрализма на основе небюрократического социализма, они действительно могут освободить производительную силу коммуникации… Х.-П.К.: Если позволите, попробуем сделать набросок … карты Вашей теории, которая была бы понятна и неспециалистам. Ваша концепция по самому ее существу представляется мне ориентированной на выявление социокультурного потенциала современного развития общества и культуры. Вы … задаетесь вопросом о том, каковы те структурные возможности прошлого, настоящего и будущего, из-за которых эмпирически меняющиеся реалии вырастают до уровня проблем, заслуживающих критики. Вас, кажется, меньше интересуют зависимость общественного развития от ресурсов и энергии внешней природы, технологических способов производства и связанная с этим необходимость социально-экономического структурирования, чем социокультурные возможности модернизации общества. Говоря словами Маркса, на первом плане для Вас, на мой взгляд, стоит объяснение позитивного потенциала «царства свободы», а не объяснение «царства необходимости».

Ю.Х.: Я бы не сказал, что мой взгляд точно такой, как вы его представили… Мой интерес к культурному развитию, религии, правовому и моральному сознанию, к культурным изменениям ценностных ориентаций – это не только негативный интерес. Чем больше интегративная сила общества черпается из этого резервуара, чем больше политика и управление, чтобы обеспечить массовую лояльность, должны ориентироваться на культурные сферы, труднодоступные для административного воздействия, тем сильнее и они сами становятся зависимыми от того потенциала возможностей обучения и того взрывчатого опыта, который аккумулирован в «культурном капитале», если позаимствовать выражение у моего друга Бурдье. Этот диагноз современности я попробовал, как Вы упомянули, сделать плодотворным и в историческом аспекте. Можно, не поступаясь материалистическим подходом, показать в исторической ретроспективе те преобразующие функции, которые выполняли важные культурные инновации.

Впрочем, нам, вероятно, отчетливее видно, что часы продуктивистской парадигмы остановились: в чем еще можно упрекнуть капитализм, так это в том, что он как раз не сковал производительные силы науки и техники. Наибольшая опасность для капитализма исходит от его собственного успеха: бесшовное взаимосцепление продуктивных и деконструктивных сил, экологически рамки, на которые наталкивается качественно неуправляемый рост и слепое развитие производительных сил.

Х.-П.К.: Вы выявляете социокультурный потенциал современного общества и культурного развития в процессе коммуникативной рационализации жизненного мира. Данный процесс Вы рассматриваете как трехчленный в соответствии с Вашим фундаментальным понятием коммуникативного действия. Не могли бы Вы разъяснить, как понимаете этот процесс Ю.Х.: В Коммунистическом манифесте сказано: «Все сословное и застойное исчезает, все священное оскверняется, и люди приходят, наконец, к необходимости взглянуть трезвыми глазами на свое жизненное положение и свои взаимные отношения». Модернизация как раз охватывает не только средства сообщения, хозяйство и управление, но и жизненные отношения в целом, социокультурные жизненные формы. А они меняются в соответствии со своими ритмами, со своей логикой. В известном смысле они локомотивы (возьмем этот великий символ прогресса для XIX в.), которые тогда революционизировали повседневное представление о времени так же как готовые части стеклянных дворцов промышленных выставок революционизировали чувство пространства у изумленных современников. Но акселерация истории и мобилизация пространств только подталкивались техническим прогрессом, рационализация жизненных миров раннебуржуазного общества, носивших на себе профессионально-сословную печать, пошла по своим собственным, скажем так, культурным рельсам.

С начала XIX в. отношение ко всему исторически унаследованному было рефлексивно прервано. Все глубже и глубже в сознание людей проникала мысль, что традиции, столь еще почитаемые, не есть нечто естественно выросшее, они ждут, чтобы их проверили, приобщились к ним и выборочно их продолжили. То же самое качается гипотетического обращения с существовавшими институтами. Растет сознание морально-политической автономии: не кто-то иной, а мы сами должны принимать решения относительно норм нашей совместной жизни в свете спорных принципов. Под давлением подвижных (благодаря дискурсу) традиций и самостоятельно вырабатываемых норм формируется управляемое принципами моральное сознание, которое меняет и образец социализации. Мы все меньше можем связывать тождественность нашего Я с конкретными ролями, которые мы приобретаем, поскольку принадлежим семье, региону или нации. И только абстрактная способность создавать полностью индивидуальный жизненный проект позволяет нам быть и оставаться самими собой среди сложных и меняющихся ролевых ожиданий.





Точку схода рационализированного жизненного мира, к которой лучеобразно устремляются эти тенденции, я характеризую … ключевыми идеями: 1) при длительной ревизии подвижных традиций и 2) при перенесении акцента – в оценке претензий общественных порядков на законность – на дискурсивный процесс полагания и обоснования норм, 3) объединенным в обществе индивидам остается только возможность рискованного самоуправления посредством в высшей степени абстрактной тожественности Я. <…> Ю.Х.: Я думаю, Маркс правильно описал модернизацию общества, а именно как вычленение управляемой рынками хозяйственной системы из порядков политического господства, с одной стороны, и как создание хозяйственно непроизводительного государственного аппарата – с другой. Будучи управленческим аппаратом, последний зависит от экономически, вне политики произведенного общественного продукта и в то же время остается функционально связанным с этой хозяйственной системой. Однако я думаю, что этот эволюционный шаг, определяющий всю эпоху начиная с Нового времени (die ganze Moderne), нельзя понимать исключительно с точки зрения изменений в классовых структурах. В свете системной теории ясно, что вместе с капиталистическим хозяйством и господством приходит также спецификация совокупнообщественных функций, которая означает более высокий уровень дифференциации всей системы. Этим достигается, грубо говоря, повышение ее продуктивности, правда, за счет возрастающей подверженности кризисам. А классовые структуры определяют, как эти средства, из которых вычленяются хозяйство и государственное управление, т.е. меновая стоимость и административная власть, обретают правовую институциализацию в жизненном мире. Классовые структуры предрешают содержательное неравенство формально равных прав и придают конкретным жизненным формам специфический для того или иного социального слоя профиль. Но эти жизненные миры, центральным пунктом которых является повседневная коммуникативная практика, не являются пассивной средой (Medium). Через посредство трудовых и потребительских ролей, ролей граждан государства и клиентов жизненные миры оказываются в состоянии постоянного обмена с экономикой и государственным аппаратом. Они колонизируются последними и «самоотчуждаются», но было бы неверно представлять дело так, будто они только поддаются экономическому и административному вмешательству. В экстремальных случаях дело доходит до активных оборонительных сражений порабощенного жизненного мира, до социальных движений, до революций, как это было двести лет назад во Франции, или до восстаний, как это происходило под знаменем «Солидарности» в Польше.

…Если рассматривать общественную динамику в этой двойной перспективе системы и жизненного мира, то можно быть защищенным от монистических коротких замыканий. Эффекты овеществления могут в одинаковой мере проистекать как из бюрократизации, так и из монетаризации общественных и частных сфер жизни. Защищенными можно быть и от холистских коротких замыканий: современная экономика, например, сохраняет во всех своих производственных отношениях системное своенравие. Поэтому ошибочным было ожидание, будто объективная видимость капитала попросту исчезнет вместе с ликвидацией частнособственнического капитализма и словно бы автоматически сможет вернуть спонтанность жизненному миру, доселе пребывающему под диктатом закона стоимости.

…Политические идеологии XIX в. еще сулили глобальную ориентацию внутри чрезвычайно сложного общества, как бы образовавшего вторую природу. Сегодня такой взгляд на мир не имеет никаких шансов на успех, во всяком случае в относительно открытых массовых культурах Запада. Фундаменталистские течения, как я полагаю, – это кратковременные реакционные образования.

Но в то же время коммуникационные структуры общественности, находящейся во власти средств массовой информации и поглощенной ими, настолько ориентированы на пассивное, развлекательное и приватизированное использование информации, что когерентные, т.е. целостные, образцы толкования (хотя бы среднего радиуса действия) просто не могут больше сформироваться. Фрагментазированное повседневное сознание располагающих досугом потребителей препятствует образованию идеологии классического типа, но ведь оно само стало господствующей формой идеологии.

Хабермас Ю. Производительная сила коммуникации.

Ответы на вопросы // Хабермас Ю. Демократия. Разум. Нравственность. – М.: Наука, 1992. – С. 81-83, 85-92.

РАЗДЕЛ 7. ОБЩЕСТВО И ЛИЧНОСТЬ Кант И. …Гражданское состояние, рассматриваемое только как состояние правовое, основано на следующих априорных принципах:

1. свободе каждого члена общества как человека;

2. равенстве его с каждым другим как подданного;

3. самостоятельности каждого члена общности как гражданина.

Эти принципы не столько законы, которые дает уже образовавшееся государство, сколько законы, единственно на основании которых и возможно образование государства в соответствии с исходящими из чистого разума принципами внешнего человеческого права вообще. Итак:

Pages:     | 1 |   ...   | 19 | 20 || 22 | 23 |   ...   | 30 |










© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.